Теперь надобно уже иную материю зачать. Ум колеблетца, когда приведу на память, что после всех этих веселий меня постигло, которые мне казались на веки нерушимы будут. Знать, что не было мне тогда друга, кто б меня научил, чтоб по этой скольской дороге опаснее ходила. Боже мой, какая буря грозная восстала, со всего свету беды совокупились! Господи, дай сил изъяснить мои беды, чтоб я могла их описать для знания желающих и для утешения печальных, чтоб, помня меня, утешались. И я была человек, вся дни живота своего проводила в бедах и все опробовала: гонение, странствие, нищету, разлучение с милым, все, что кто может вздумать. Я не хвалюсь своим терпением, но о милости Божей похвалюсь, что Он мне дал столько силы, что я перенесла и по сие время несу; невозможно бы человеку смертному такие удары понести, когда не свыше сила Господня подкрепляла. Возьмите в разсуждение мое воспитание и нонешнее мое состояние.
    Вот начало моей беды, чево я никогда не ожидала. Государь наш окончил живот свои паче чаяния моево, чево я никогда не ожидала, сделалась коронная перемена. Знать, так было Богу угодно, чтоб народ за грехи наказать; отняли милостивого государя, и великий плач был в народе. Все сродники мои съежаютца, жалеют, плачут обо мне, как мне эту напасть объявить, а я обыкновенно долго спала, часу до девятова; однако, как скоро проснулась, вижу - у всех глаза заплаканы, как они ни стереглись, только видно было; хотя я и знала, что государь болен и очень болен, однако я великую в том надежду имела на Бога, что Он нас не оставит сирих. Однако, знать, мы тому достойны были, по необходимости принуждены были объявить. Как скоро эта ведомость дошла до ушей моих, что уже тогда со мною было - не помню. А как опомнилась, только и твердила: "Ах, пропала, пропала!" Не слышно было иново ничево от меня, что пропала; как кто ни старался меня утешить, только не можно было плач мой пресечь, ни уговорить. Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают, чево было и мне ожидать. Правда, что я не так много дурно думала, как со мною сделалось, потому хотя мой жених и любим государем, и знатные чины имел, и вверены ему были всякие дела государственные, но подкрепляли меня несколько честные ево поступки, знав ево невинность, что он никаким непристойним делам не косен был. Мне казалось, что не можно без суда человека обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение. Однако после уже узнала, что при нещастливом случае и правда не помогает. И так я плакала безутешно; свойственники, сыскав средства, чем бы меня утешить, стали меня [уговаривать], что я еще человек молодой, а так себя безрассудно сокрушаю; можно этому жениху отказать, когда ему будет худо; будут другие женихи, которые не хуже ево достоинством, разве только не такие великие чины будут иметь, -а в то время правда, что жених очень хотел меня взять, только я на то несклонна была, а сродникам моим всем хотелось за тово жениха меня выдать. Это предложение так мне тяжело было, что я ничево на то не могла им ответствовать. Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честная ли эта совесть, когда он был велик, так я с радостию за нево шла, а когда она стал нещаслив, отказать ему. Я такому безсовестному совету согласитца не могла, а так положила свое намерение, когда сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участие в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб севодни любить одново, а завтре - другова. В нонешний век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна: во всех злополучиях я была своему мужу товарищ. Я теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чево я за нево пошла, не дала в том безумия Бога; Он тому свидетель, все, любя ево, сносила, сколько можно мне было, еще и ево подкрепляла. Мои сродники имели другое разсуждение, такой мне совет давали, или, может быть, меня жалели. К вечеру приехал мой жених ко мне, жалуясь на свое нещастие, притом разсказывал о смерти, жалости достойной, как Государь скончался, что все в памяти был и с ним прощался. И так говоря, плакали оба и присягали друг другу, что нас ништо не разлучит, кроме смерти. Я готовая была с ним хотя все земные пропасти пройтить. И так час от часу пошло хуже. Куда девались искатели и друзья, все спрятались, и ближние отдалече меня сташа, все меня оставили в угодность новым фаворитам, все стали уже меня боятца, чтоб я встречу с кем не попалась, всем подозрительно. Лутше б тому человеку не родитца на свете, кому на время быть велику, а после притти в нещастие: все станут презирать, никто говорить не хочет. Выбрана была на престол одна принцесса крови, которая никакова следу не имела к короне^*.

^* Анна Ивановна - российская императрица (1730-1740). Она родилась в 1693 году в семье старшего брата Петра I Ивана Алексеевича - царя-соправителя Петра (до 1696 года) и Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой. В 1710 году ее обвенчали с курляндским герцогом Фридрихом-Вильгельмом. Этот брак был задуман Петром, стремившимся завязать тесные династические связи Романовых с другими правящими родами Европы. Чуть позже сестра Анны Екатерина Ивановна была с той же целью выдана за мекленбургского герцога Карла-Леопольда - отца будущей правительницы России Анны Леопольдовны.
Брак Анны Ивановны оказался несчастным - молодой муж умер в начале 1711 года. Анна вернулась было домой, но Петр был непреклонен - интересы России требовали, чтобы восемнадцатилетняя вдова отправилась в Митаву, где и стала жить под тщательным контролем русских представителей. Неоднократные попытки Анны добиться окончательного решения ее судьбы: либо вернуть в Россию, либо выдать замуж - ни к чему не привели: Анна просидела в Митаве до 1730 года. Не будет преувеличением сказать, что ее жизнь была сломана во имя высших целей империи, как и жизнь многих окружавших Петра людей.

    Между тем приуготовлялись церемонии к погребению. Пришел тот назначенной нещастливой день. Нести надобна было государева тело мимо нашева дому, где я сидела под окошком, смотря на ту плачевную церемонию. Боже мой, как дух во мне удержался! Началось духовними персонами, множество архиереев, архимандритов и всякова духовнова чину; потом, как обыкновенно бывают такие высочайшие погребения, несли государственные гербы, кавалерии, разные ордена, короны; в том числе и мой жених шел перед гробом, несли на подушке кавалерию, и два ассистента вели под руки. Не могла ево видить от жалости в таковом состоянии: епанча траурная предлинная, флёр на шляпе до земли, волосы распущенные, сам так бледен, что никакой живности нет. Поравнявши против моих окон, взглянул плачущими глазами с тем знаком или миною: "Ково погребаем! В последний, в последний раз провожаю!" Я так обеспаметовала, что упала на окошко, не могла усидеть от слабости. Потом и гроб везут. Отступили от меня уже все чувства на несколько минут, а как опомнилась, оставя все церемонии, плакала, сколько мое сердце дозволило, разсуждая мыслию своею, какое это сокровище земля принимает, на которое, кажетца, и солнце со удивлением сияло: ум сопряжен был с мужественною красотою, природное милосердие, любовь к поданным нелицемерная. О, Боже мой, дай великодушно понести сию напасть, лишение сего милостивого монарха! О, Господи, всевышний Творец, Ты вся можеши, возврати хотя на единую минуту дух ево и открой глаза ево, чтоб он увидел вернова своего слугу, идущего пред гробом, потеряв всю надежду ко утешению и облегчению печали ево. И так окончилась церемония: множество знатных дворян, следующие за гробом. Казалось мне, что и небо плачет, и все стихи небесные. Надеюсь, между тем, и такие были, которые и радовались, чая в себе от новой государыни милости.

    По несколько дней после погребения приуготовляли торжественное восшествие новой государыни в столишный город, со звоном, с пушешною пальбою. В назначенный день поехала и я посмотреть ея встречи, для того полюбопытствовала, что я ее не знала от роду в лицо, кто она. Во дворце, в одной отхожей комнате, я сидела, где всю церемонию видела: она шла мимо тех окон, под которыми я была и тут последний раз видела, как мой жених командовал гвардиею; он был маеор, отдавал ей честь на лошади. Подумайте, каково мне глядеть на сие позорище. И с того времени в жизни своей я ее не видала: престрашнова была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше, и черезвычайно толста. Как я поехала домой, надобно было ехать через все полки, которые в строю были собраны; я поспешила домой, еще не разпущены были. Боже мой!
    Я тогда свету не видела и не знала от стыда, куда меня везут и где я; одни кричат: "Отца нашева невеста", подбегают ко мне: "Матушка наша, лишились мы своего государя"; иные кричат: "Прошло ваше время теперь, не старая пора". Принуждена была все это вытерпеть, рада была, что доехала до двора своево; вынес Бог из такова содому.
    Как скоро вступила в самодержавство, так и стала искоренять нашу фамилию. Не так бы она злобна была на нас, да фаворит ее, который был безотлучно при ней, он старался наш род истребить, чтоб ево на свете не было, по той злобе: когда ее выбирали на престол, то между протчими пунктами написано было, чтоб оного фаворита, который при ней был камергером, в наше государство не ввозить, потому, что она жила в своем владении, хотя она и наша принцесса, да была выдана замуж, овдовевши жила в своем владении, а оставить ево в своем доме, чтоб он у нас ни в каких делах не был, к чему она и подписывалась; однако злодейство многих недоброжелателей своему отечеству все пункты переменило, и дали ей во всем волю, и всенародное желание уничтожили, и ево к ней по-прежнему допустили^*. Как он усилился, побрав себе знатные чины, первое возымел дело с нами и искал, какими бы мерами нас истребить из числа живущих. Так публишно говорил: "Да, мы той фамилии не оставлю". Што он не напрасно говорил, но и в дело произвел. Как он уже взошел на великую степень, он не мог уже на нас спокойными глазами глядеть, он нас боялся и стыдился: он знал нашу фамилию, за сколько лет рождение князья имели, свое владение, сколькими коронами заслужили все предки. Наш род любили за верную службу ко отечеству, живота своего не щадили, сколько на войнах головы свои положили; за такие их знатные службы были от других отмены, награждены великими чинами, кавалериями; и в чужих государствах многие спокойствии делали, где имя их славно. А он был самой подлой человек, а дошел до такого великова градуса, одним словом сказать, только одной короны недоставало, уже все в руку ево целовала, и что хотел, то делал, уже титуловали ево "ваше высочество", а он ни что иное был, как башмачник, на дяду моево сапоги шил, сказывают, мастер привеликой был, да красота ево до такой великой степени довела^**. Бывши в таких высоких мыслях, думал, что не удастца ему до конца привести свое намерение: он не истребит знатные роды. Так и зделал: не токмо нашу фамилию, но другую такую ж знатную фамилию сокрушил, разорил и в ссылки сослал^***. Уже все ему было покорено, однако о том я буду молчать, чтоб не прейтить пределов. Я намерена свою беду писать, а не чужие пороки обличать.
    Не знал он, чем начать, чтоб нас сослать. Первое - всех стал к себе призывать из тех же людей, которые нам прежде друзья были, ласкал их, выспрашивал, как мы жили и не сделали ли кому обиды, не брали ли взятков. Нет, нихто ничево не сказал. Он этим недоволен был. Велел указом объевить, чтоб всякой без опасности подавали самой государыне челобитные, ежели ково чем обидели, - и тово удовольствия не получил. А между тем всякие вести ко мне в уши приходят; иной скажет: "В ссылку сошлют", иной скажет: "Чины и кавалерии оберут". Подумайте, каково мне тогда было! Будучи в 16 лет, ни от ково руку помощи не иметь и не с кем о себе посоветовать, а надобно и дом, и долг, и честь сохранить и верность не уничтожить. Великая любовь к нему весь страх изгонит из сердца, а иногда нежность воспитания и природа в такую горесть приведет, что все члены онемеют от несносной тоски. Куда какое это злое время было! Мне кажетца, при антихристе не тошнее тово будет. Кажетца, в те дни и солнце не светило. Кровь вся закипит, когда вспомню, какая это подлая душа, какие столбы поколебала, до основания разорил, и доднесь не можем исправитца. Что же до меня касаетца, в сдешнем свете на веки пропала.

^* Фаворит Анны Ивановны герцог Курляндский Верховного тайного совета согласия (обещаемся): 1 - Ни с кем войны не вчинять; 2 - Миру не заключать; 3 - Верных наших подданных никакими новыми податьми не отягощать; 4 - В знатные чины, как статские, так и военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять. Гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета; 5 - У шляхетства живота и имения без суда не отнимать; 6 - Вотчины и деревни не жаловать; 7 - В придворные чины как русских, так и иностранцев без совету Верховного тайного совета не производить; 8 - Государственные доходы в расход не употреблять. И всех своих подданных в неотменной своей милости содержать. А буде сего по сему обещанию не исполню, то лишена буду короны. Анна".

О праве Анны на русский престол. Со смертью Петра II навсегда пресеклась прямая мужская ветвь Романовых. В 1730 году были живы следующие кандидаты. От царя Петр III) - сын старшей дочери Петра Анны (умерла в 1728 году) и голштинского герцога Карла-Фридриха. Таким образом, ни один из кандидатов не имел бесспорного права на занятие престола. Самой старшей из кандидатов-женщин была Екатерина Ивановна. Но она была замужем за границей. Поэтому следующая за ней по старшинству Анна была наиболее вероятным кандидатом с формальной точки зрения.

^** Автор ошибается: Бирон никогда сапожником не был и дяде Натальи Борисовны сапог не шил. Другое дело - со времен возвышения Бирона высказывались серьезные сомнения в подлинности его дворянского происхождения. Сомнения эти не развеяны и до сих пор.

^*** Речь идет о роде князей Голицыных, представители которого входили вместе с Долгорукими в Верховный тайный совет. Инициатор ограничения самодержавия князь Д.М.Голицын после воцарения Анны арестован не был, жил в своем подмосковном владении Архангельском, но в 1736 году его, под предлогом вскрывшихся старых злоупотреблений по службе, арестовали, судили и приговорили к смерти. Умер в Шлиссельбурге в 1737 году.

    И так мое жалкое состояние продолжалось по апрель месяц. Только и отраду мне было, когда ево вижу; поплачем вместе, и так домой поедет. Куда уже все весельи пошли, ниже сходство было, что это жених к невесте ездит! Что же, между тем, какие домашние были огорчены! Боже, дай мне все то забыть! Наконец, надобно уже наш нещасливый брак окончать; хотя как ни откладывали день ото дня, но, видя мое непременное намерение, принуждены согласитца. Брат тогда был болен большой, а меньшой, который меня очень любил, жил в другом доме по той причине, что он тогда не лежал еще оспою, а большой брат был оспою болен. Ближние сродники все отступились, дальние и пуще не имели резону, бабка родная умерла, и так я осталась без призрения. Сам Бог меня давал замуж, а больше никто. Не можно всех тех беспорядков описать, что со мною тогда было. Уже день назначила свадьбе: некому проводить, никто из родни не едет, да никому и звать. Господь сам умилосердил сердца двух старушек, моих свойственных, которые меня провожали, а то принуждена бы с рабою ехать, а ехать надобно было в село 15 верст от города, там наша свадьба была. В евтом селе они всегда летом живали. Место очень веселое и устроенное, палаты каменные, пруды великие, аранжереи и церковь. В палатах после смерти государевой отец ево со всею фамилиею там жил. Фамилия их была немалая; я все презря, на весь страх: свекор был и свекровь, три брата, кроме моево мужа, и три сестры. Ведь надобно бы о том подумать, что я всем меньшая и всем должна угождать; во всем положилась на волю Божию: знать, судьба мне так определила. Вот уже как я стала прощатца с братом и со всеми домашними, кажетца бы, и варвар сжалился, видя мои слезы; кажетца, и стены дома отца моево помогали мне плакать. Брат и домашние так много плакали, что из глаз меня со слезами отпустили. Какая это разница - свадьба с сговором; там все кричали: "Ах, как она сщаслива", а тут провожают и все плачут; знать, что я всем жалка была. Боже мой, какая перемена! Как я выехала из отцовскова дому, с тех пор целой век странствовала. Привезли меня в дом свекров, как невольницу, вся расплакана, свету не вижу перед собою. Подумайте, и с добрым порятком замуж итти надобно подумать последняя щастия, не токмо в таковом состоянии, как я шла. Я приехала в одной карете, да две вдовы со мною сидят, а у них все родные приглашены, дядья, тетки, и пуще мне стало горько. Привезли меня как самую бедненькую сироту; принуждена все сносить. Тут нас в церкве венчали. По окончании свадебной церемонии провожатые мои меня оставили, поехали домой. И так наш брак был плачу больше достоин, а не веселию. На третий день, по обыкновению, я стала сбиратца с визитами ехать по ближним ево сродникам и рекомендовать себя в их милость. Всегда можно было из тово села ехать в город после обеда, домой ночевать приежали. Вместо визитов, сверх чаяния моево, мне сказывают, приехал-де секретарь из Сенату, свекор мой должен был ево принять; он ему объявляет: указом велено-де вам ехать в дальние деревни и там жить до указу. Ох, как мне эти слова не полюбились; однако я креплюсь, не плачу, а уговариваю свекра и мужа: как можно без вины и без суда сослать; я им представляю: "Поезжайте сами к государыне, оправдайтесь". Свекор, глядя на меня, удивляется моему малодоумию и смелости. Нет, я не хотела свадебной церемонии пропустить, не разсудя, что уже беда; подбила мужа, уговорила ево ехать с визитом. Поехали к дяде родному, который нас с тем встретил: "Был ли у вас сенацкой секретарь; у меня был, и велено мне ехать в дальние деревни жить до указу". Вот тут и другие дядья съехались, все то же сказывают. Нет, нет, я вижу, что на это дело нету починки; это мне свадебные конфекты. Скорее домой поехали, и с тех пор мы друг друга не видали, и никто ни с кем не прощались, не дали время.