В.Н.БАЛЯЗИН

СОКРОВЕННЫЕ ИСТОРИИ ДОМА РОМАНОВЫХ

(5)

СКАЗАНИЯ ОБ ИМПЕРАТОРЕ ПАВЛЕ И ЕГО СЫНОВЬЯХ - АЛЕКСАНДРЕ И НИКОЛАЕ

Новелла 1. Начало царствования Павла Петровича.
Новелла 2. Катенька Нелидова.
Новелла 3. Два стола империи и их сюзерен.
Новелла 4. Анна Лопухина.
Новелла 5. Семейные дела цесаревича Александра Павловича.
Новелла 6. 11 марта 1801 года.
Новелла 7. Сердечные истории августейших братьев.
Новелла 8. Любовь и смерть кавалергарда Алексея Охотникова.
Новелла 9. Таинственная медемуазель Жорж.
Новелла 10. "Танцующий Конгресс": любовь и политика.
Новелла 11. Матримониальные дела Константина и Николая Павловичей.
Новелла 12. Смерть Александра I.
Новелла 13. Нераскрытая тайна Александра Павловича - Федор Кузьмич.
Новелла 14. "Вступаю на престол ценою крови моих подданных...".
Новелла 15. Маленькие шалости коронованного сатира.
Новелла 16. Великосветская история, приключившаяся с внучкой великого Кутузова.
Новелла 17. Театральная история в городе Чембаре.
Новелла 18. Царь, поэт и жена поэта.
Новелла 19. Цесаревич Александр, Герцен и декабристы.
Новелла 20. Гибель и воскрешение Зимнего дворца.
Новелла 21. Первые любовные истории цесаревича Александра Николаевича.
Новелла 22. Великосветские пассажи вокруг двух свадеб в царском доме.
Новелла 23. Царь, царица и поэт Лермонтов.
Новелла 24. Две Варвары и Софья.
Новелла 25. Князь Сергей Трубецкой и Лавиния Жадимировская.
Новелла 26. Самоубийство.

Новелла 1

НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА

   Екатерина была еще жива, когда Павлу в ночь на 5 ноября приснился чудной сон: ему казалось, что некая неведомая сила поднимает его и возносит к небу, заставляя парить над облаками. Это повторилось несколько раз, и, когда Павел в очередной раз проснулся, как бы вернувшись на землю, он увидел, что Мария Федоровна тоже не спит. Павел спросил жену, почему она бодрствует, и Мария Федоровна ответила, что всю ночь ее не оставляет сильная тревога.
   За обедом он рассказал о своем сне ближайшим придворным, а вскоре в Гатчину один за другим примчались несколько курьеров из Петербурга с одной и той же вестью - государыня при смерти.
   Первым прискакал брат фаворита Николай Зубов, посланный к Павлу Платоном, который очень боялся грядущего царствования и решил еще до кончины своей повелительницы навести мосты между Петербургом и Гатчиной, рассчитывая на милость нового императора и забвение былого неудовольствия (О Платоне Зубове, последнем фаворите Екатерины II, см. предыдущую главу.)
   Павел, увидев Николая Зубова, решил, что тот прибыл, чтобы арестовать его, но, когда узнал об истинной причине появления того в Гатчине, чуть не упал в обморок.
   Вторым прискакал Федор Ростопчин, которого послал к Павлу Александр, а вслед за ними появилась целая кавалькада курьеров: не было ни одного сановника, который бы не послал своего человека с известием о близкой смерти Екатерины. Среди нарочных были вестоноши даже от дворцового повара и дворцового лакея.
   Не медля ни минуты, Павел помчался в Петербург. За ним ехал длинный хвост возков, карет и открытых экипажей.
   В девятом часу вечера 5 ноября Павел и Мария Федоровна прибыли в Зимний дворец, перед которым стояли тысячи петербуржцев.
   Александр и Константин встретили отца в гатчинских мундирах и вместе с ним и матерью прошли в опочивальню Екатерины. Они застали больную в беспамятстве и из беседы с врачами поняли, что часы императрицы сочтены.
   В эти минуты во дворце появился прискакавший из Гатчины любимец Павла Алексей Андреевич Аракчеев. Он мчался в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире, и ехал столь быстро, что даже рубашка его оказалась забрызганной грязным снегом.
   Александр, увидев это, отвел Аракчеева к себе в покои и там переодел его в свою чистую рубашку. (Потом Аракчеев всю жизнь хранил эту рубашку и перед смертью завещал похоронить себя в ней.) Так символично началась дружба Аракчеева и Александра.
   Отдав первые распоряжения, Павел направился в кабинет все еще живой Екатерины и сам стал отыскивать, собирать и запечатывать все находившиеся там бумаги, особенно усердно стараясь найти те, какие касались престолонаследия.
   Так между опустевшим кабинетом императрицы и опочивальней, заполненной отчаявшимися врачами, провел Павел эту последнюю ночь жизни своей матери.
   И сам Павел, и Мария Федоровна, и их старшие дети всю ночь не смыкали глаз. То же самое творилось и с сотнями придворных, дворцовых служителей, офицеров и генералов, на глазах у которых нервный, возбужденный Павел то входил, то выходил из комнаты, где лежала умиравшая Екатерина. Как только он вышел в последний раз, раздался ужасный стон, который разнесся по всему дворцу, - Екатерина умерла. Тотчас же вышел доктор Роджерсон и сказал:
   - Все кончено!
   Павел повернулся на каблуках на пороге дверей, надел огромную шляпу и, держа по форме в правой руке трость, хрипло прокричал:
   - Я ваш государь! Попа сюда!
   Мгновенно явился священник, поставил аналой, положил на него Евангелие и крест и первый привел к присяге императрицу Марию Федоровну. После нее присягал цесаревич Александр. Когда текст присяги был произнесен полностью. Павел подошел к сыну и велел добавить к присяге слова: "И еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего".
   Очевидец происходившего А.М.Тургенев писал, что "прибавленные слова к присяге поразили всех присутствующих как громовой удар". Примечательно, что они стали как бы пророчеством, сбывшимся через четыре с половиной года.

   В первые часы после смерти матери Павел принял экстренные меры по приданию законности своему восшествию на престол.
   Уже в день смерти Екатерины к присяге были приведены все чиновники Петербурга, а также Сенат, генералитет и Священный Синод. Объявляя в манифесте о кончине Екатерины, Павел извещал о своем вступлении на престол и приказывал "верным Нашим подданным учинить Нам в верности присягу". Вслед за тем сразу же последовали приказы, содержание которых говорит само за себя: "О приеме Государем Императором на Себя звания Шефа и Полковника всех гвардии полков", "О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежат, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров", "О запрещении служащим, как генералитету, так и в штабах генеральских, носить мундиры разных цветов" и другие.
   Александр объявлялся наследником престола и военным губернатором Петербурга, назначался шефом Семеновского полка, а Константин - шефом Конногвардейского. В ночь на 7 ноября в своих казармах была приведена к присяге вся гвардия. Утром начались вахт-парады, и как только Павел провел первый из них, он в сопровождении Александра, как военного комендата Петербурга, совершил верховой выезд на улицы столицы.
   Седьмого ноября с утра две сотни полицейских начали срывать с голов круглые шляпы, а фраки рвать в клочья. Одновременно все парадные двери начали перекрашивать в черно-белую клетку.
   "В продолжении восьми часов царствования Павла, вступившего на всероссийский самодержавный трон, весь устроенный в государстве порядок правления, судопроизводства - одним словом, все пружины государственной машины были вывернуты, столкнуты из своих мест, все опрокинуто вверх дном и все оставлено и оставалось в сем исковерканном положении четыре года", - вспоминал А.М.Тургенев, сопровождавший Павла в его поездке по Петербургу.
   Приехав на Царицын Луг, Павел трижды объехал вокруг оперного театра и, встав перед главным входом, обычным охрипло-сиповым голосом прокричал флигель-адъютанту и второму военному губернатору Архарову:
   - Николай Петрович! Чтобы театра, сударь, не было!
   Вечером, когда Тургенев ехал мимо Царицына Луга, пятсот рабочих при свете фонарей ровняли место, где утром стоял оперный театр. "Это событие, - писал Тургенев, - дало мне полное понятие о силе власти и ее могуществе в России".
   Город присмирел. Страх усилился еще более после того, как 10 ноября в город церемониальным маршем под визг флейт и грохот барабанов гусиным (прусским) шагом вошли гатчинские войска. Они скорее напоминали иностранный оккупационный корпус, чем часть российских вооруженных сил. Гатчинцы немедленно были рассредоточены по гвардейским полкам, чтобы стать экзерцицмейстерами, сиречь профессорами шагистики и фрунта, а также ушами и очами нового государя.
   Разумеется, тут же вспыхнул конфликт между гвардейцами и гатчинцами, разгоравшийся тем сильнее, чем глубже происходила ломка старых, екатерининских установлений. Дело дошло до того, что на смотре Екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал георгиевские знамена этого полка "екатерининскими юбками". А ведь Аракчеев, кроме того, что был комендантом Петербурга, сразу же стал генерал-майором и командиром Преображенского полка, шефом которого был сам Павел.
   Все, что составляло основу и суть предыдущего царствования, с первых же дней правления Павла ломалось, уничтожалось и предавалось анафеме.
   В несколько дней Петербург, Москва, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Всюду появились черно-желтые полосатые будки, шлагбаумы, пуританская строгость в партикулярной одежде; запрещалось носить фраки, круглые шляпы и якобинские сапоги с отворотами. Для всех офицеров стало обязательным ношение мундира по всей форме во всякое время суток, при всех обстоятельствах. Любой из партикулярных граждан - будь то мужчина, женщина или ребенок - при встрече с императором обязаны были стать во фрунт, а затем снять шляпу и кланяться. Равным образом это относилось и к тем, что ехал в возках или каретах, - они обязаны были, выйдя из экипажа, кланяться императору. Нерасторопность и невнимательность наказывались арестом и препровождением на гауптвахту.
   Павел велел послать каждому командиру полка высочайшее именное повеление, в котором указывалось: "С получением сего следовать со ввереным вам полком на назначенные непременные квартиры". Причем об этом перемещении не были уведомлены ни Военная коллегия, ни командовавшие войсками генералы. О местах новой дислокации знали лишь в собственной канцелярии Павла, но маршруты определялись произвольно командирами полков. Провианта и фуража по пути следования полков заготовлено не было, и потому "великое переселение" армии напоминало нашествие татар.
   Историк Н.К.Шильдер констатировал: "Выказанное императором Павлом миролюбие не замедлило отразиться на двух мероприятиях нового царствования. Ко всеобщей радости, назначенный Екатериной рекрутский набор был отменен и затем последовало мгновенное прекращение войны с Персией. Войска, действовавшие на восточном берегу Каспийского моря под предводительством графа Валериана Александровича Зубова, были немедленно отозваны в Россию, но неслыханным образом помимо их непосредственного начальника, брошенного на произвол судьбы среди неприятельского края и оставленного без всякого уведомления. Все достигнутое во время похода в Закавказье было брошено - без разбора, без толка, жертвуя всеми приобретенными уже выгодами и руководствуясь одним только соображениями: уничтожить с корнем последнее, к сожалению, недоконченное предприятие Екатерины".
   А.М.Тургенев писал: "Чтобы не быть зарезану толпою каких-либо бродяг, граф Зубов упросил бывшего при армии с казаками наказным атаманом бригадира Платова конвоировать его и весь штаб армии до крепости Баку, где приняли их на корабли русского флота и отвезли в Астрахань. По возвращении с войском бригадира Платова на Дон его схватили и отконвоировали в Петропавловскую крепость, где он и содержался в темном каземате более трех годов".
   Один из полков Зубова - Сибирский драгунский - получил приказ следовать из Дербента в Тобольск. Около двух лет шел туда полк, и драгуны пришли в Тобольск не на конях и в седлах, а под седлами, то есть всю амуницию и конскую сбрую принесли на себе.
   Блестящая, веселая, часто праздничная столица великой империи преобразилась в прусское захолустье, где, по словам адмирала А.С.Шишкова, человека тонкого и наблюдательного, "настал иной век, иная жизнь, иное бытие".
   За малейшее нарушение предписанных правил следовала неотвратимая кара - высылка из Петербурга, лишение должности, понижение в чине, арест или опала. Из-за этого доминантой общественного состояния стал страх. Но, пожалуй, более прочих боялись Павла его сыновья. Полковник Конной гвардии Н.А.Саблуков писал: "Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других. При этом они внушали мало уважения и были непопулярны".
   Вместе с тем Павел неожиданно для всех растворил ворота крепостей, острогов и тюрем. Он даровал свободу А.Н.Радищеву, Н.И.Новикову, национальному герою Польши Тадеушу Костюшко, выпустив на свободу и 12000 его сотоварищей, разосланных Екатериной по медвежьем углам империи на каторгу, в ссылку и на поселение.
   Последнее было воспринято как посмертное противостояние еще не прохороненной Екатерине. Точно так же было оценено и еще одно распоряжение Павла, показавшееся даже кощунственным: 19 ноября, через две недели после смерти Екатерины, когда прах ее еще не был погреблен, Павел приказал вынуть из-под пола Александро-Невской лавры останки Петра III и переложить их точно в такой же гроб, в каком покоилась и Екатерина. Именной указ об этом был дан 9 ноября, когда была учереждена Печальная комиссия во главе с князем Юсуповым, которой вменялось в обязанность перенести прах Петра III из Александро-Невского монастыря в Петропавловскую соборную церковь.
   Двадцать пятого ноября произошла нелепейшая церемония: Павел торжественно возложил на гроб отца императорскую корону, произведя таким образом посмертную коронацию, которую Петр III не успел осуществить при жизни.
   Второго декабря гроб с прахом Петра III повезли в домовую церковь Зимнего дворца, где стоял гроб с телом Екатерины. От Александро-Невской лавры по Невскому проспекту при восемнадцатиградусном морозе шли с непокрытыми головами сотни сановников и генералов, а сразу же за гробом шествовали герои Ропши - главные из оставшихся в живых цареубийц - Алексей Орлов и Федор Барятинский.
   Павел I заставил Алексея Орлова и Федора Барятинского четверть часа идти за гробом Петра III и стоять в соборе все время службы. Когда все кончилось и Орлов вернулся домой, его ждал подарок нового императора - золотая, усыпанная бриллиантами табакерка, на крышке которой вместо портрета царя была изображена виселица.
   А еще через три дня оба гроба перевезли в Петропавловский собор, и лишь 18 декабря состоялась похоронные торжества, затянувшиеся на полтора месяца и ставшие своеобразным символическим прологом нового царствования.
   В день погребления родителей Павел объявил о коронации и произвел ее 5 апреля 1797 года, в день Пасхи, в Успенском соборе Московского Кремля. Пышность и торжественность коронационных торжеств не уступили такой же церемонии, состоявшейся здесь же тридцать пять лет назад.
   В день коронации множество приближенных Павла получили чины, ордена, титулы, новые поместья. Среди тех, кто не был забыт новым императором, оказался и один из братьев фрейлины императрицы Катеньки Нелидовой - Аркадий, сразу же после смерти Екатерины назначенный флигель-адъютантом с чином подполковника; по случаю коронации он стал полковником. И это производство заставило говорить о себе больше, чем другие назначения.
   Отчего же это случилось и почему фигура полковника Нелидова привлекла к себе внимание всего петербургского света?
   А дело было не в нем, а в его сестре Катеньке, о которой и расскажет следующая новелла.

Новелла 2

КАТЕНЬКА НЕЛИДОВА

   "Павел Петрович, - писал историк Е.С.Шумигорский, - в течении двадцати лет, в самое тяжелое время своей жизни, имел возле себя... преданного, бескорыстного друга, полагавшего свое личное счастье в счастье видеть его добрым, любимым и уважаемым и постоянно напоминавшего ему о вечных, христианских началах любви и правды. Другом этим была фрейлина его супруги, императрицы Марии Федоровны, - Екатерина Ивановна Нелидова..."
   Катенька Нелидова - дочь поручика Ивана Дмитриевича Нелидова и Анны Александровны, урожденной Симоновой, появилась на свет 12 декабря 1758 года в селе Климятине Смоленской губернии. Ее родители имели 500 душ крестьян и считались богатыми помещиками. Кроме Катеньки у них была еще одна дочь - Наталья и шесть сыновей.
   Родители Нелидовой хорошо понимали важность воспитания и образования, и потому шестилетнюю Катеньку в 1765 году мать отвезла в Петербург, в Смольный институт благородных девиц.
   Курс в Смольном продолжался двенадцать лет. Пятьдесят воспитанниц первого набора были детьми от четырех до шести лет, учились прежде всего французскому и немецкому языкам и благородным манерам.
   Во главе института стоял Иван Иванович Бецкой и вдова действительного статского советника француженка Софья Ивановна Делафон, умная и добрая женщина. Под ее влиянием девочки жили дружной, веселой семьей, с удовольствием постигая языки, закон Божий, арифметику, историю, географию и даже физику, а также архитектуру и геральдику, музыку и танцы, рисование и лепку, рукоделие и токарное дело. Хорошо был подобран и круг чтения, воспитывавший у девочек нравственность, богобоязненность, любознательность.
   В Смольном был у девочек свой театр, устраивались балы и ассамблеи, на которые приглашались по строгому выбору кавалеры, дамы и кадеты Сухопутного и Морского шляхетских корпусов.
   Все это создавало в Смольном атмосферу башни из слоновой кости, превращая воспитанниц в наивных, совершенно не знавших жизни простушек.
   И потому И.И.Бецкой, родившийся в Швеции и обучавшийся в Германии, по случаю первого выпуска своих воспитанниц удостоился таких стихов:

Иван Иваныч Бéцкой,
Человек немецкий,
Носил мундир шведский,
Воспитатель детский,
В двенадцать лет
Выпустил в свет
Шестьдесят кур
Набитых дур.

   Однако далеко не все из них были "набитыми дурами". И уж это никак не относилось к Катеньке Нелидовой.
   Когда ей не было еще и двенадцати лет, Екатерине сообщили о феномене Нелидовой. Она прослыла феноменом из-за чрезвычайной грации, прекрасного голоса, великолепных актерских и балетных способностей. К тому же она была умна, весела, имела прекрасный характер и крайне выразительное миловидное лицо.
   Екатерина, познакомившись с девочкой, пленилась ею и подарила бриллиантовый перстень, а чуть позже попросила художника Д.Г.Левицкого написать портрет Нелидовой, на котором она изображена танцующей менуэт.
   В 1775 году Нелидова была выпущена из Смольного и назначена фрейлиной великой княгини Натальи Алексеевны - первой жены Павла. После ее смерти Нелидова перешла в штат второй жены цесаревича - Марии Федоровны.
   В 1781 - 1782 годах Павел и Мария Федоровна совершили путешествие в Германию, Италию, Швейцарию и Францию. Их сопровождала и Нелидова, сблизившаяся за эти годы с великим князем. Сначала их отношения были дружескими, но в 1785 году все при дворе уверились, что Павел и Нелидова стали любовниками.
   Правда, сохранилось в высшей степени убедительный документ, не позволяющий считать Нелидову любовницей Павла, а оценивать их как платонический союз. Документ датирован началом 1790 года, когда Павел серьезно заболел и, ожидая смерти, направил Екатерине искреннее, откровенное письмо, желая оградить Нелидову от наветов и сплетен. "Относительно этой связи, - писал Павел, - клянусь тем судилищем, перед которым мы все должны явиться... Зачем я не могу засвидетельствовать этого ценой своей крови? Свидетельствую о том, прощаясь с жизнью. Клянусь еще раз всем, что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог".
   И тем не менее отношение Павла и Нелидовой вносили разлад в жизнь великокняжеской четы, заставляли волноваться и переживать Марию Федоровну, ревновавшую мужа к своей фрейлине.
   Чтобы не возвращаться к этому сюжету, скажем, что события развивались довольно мирно до начала 1792 года, когда Павел, вспылив, поссорился с матерью, разругался с женой, обвиняя Марию Федоровну в том, что она готовит ему участь Петра III. После этого он уехал в Гатчину, где жила тогда Нелидова. Ей-то и приписали все случившееся в Петербурге.
   Тогда Нелидова подала Екатерине прошение об увольнении ее от двора и дозволение жить в Смольном, но ей было отказано. На следующий год она снова попросилась в Смольный, добилась своего и получила вместе с отставкой 10000 рублей и небольшую ежегодную пенсию.
   Осень 1793 года она все же провела по просьбе Павла вместе с ним в Гатчине, а потом периодически навещала его. Сначала это раздражало Марию Федоровну, но когда Екатерина решила передать престол не сыну, а внуку, то несчастье, обрушившееся на Павла, сблизило и примирило их, ибо обе они любили Павла.
   А между тем спустя два с половиной года ревновавший Павла к Нелидовой его сердечный друг Иван Кутайсов нашел еще один предмет рыцарского платонического поклонения для великого князя - Наталью Федоровну Веригину, фрейлину Марии Федоровны. Она в это время была уже просватана за генерал-майора по флоту Сергея Ивановича Плещеева. Кутайсов убедил Павла, что Плещеев неравнодушен к Марии Федоровне, и тому было предписано ехать в Москву. Привязанность Павла к Н.Ф.Веригиной не ускользнула от Нелидовой, и она снова ушла в Смольный.
   Но со смертью Екатерины все переменилось, и уже 23 ноября Павел послал своей любимице богатый подарок, однако она не приняла его, написав Павлу, что ценила лишь его дружбу, а его дары всегда были ей скорее тягостны, чем приятны. Она отказалась от всех наград, согласившись принять лишь звание камер-фрейлины.
   Двумя неделями раньше в Смольном побывала Мария Федоровна - теперь уже императрица - и после долгого и трогательного объяснения заключила с Нелидовой вечный дружественный союз. А вскоре в Смольный пожаловал и сам Павел с Марией Федоровной, с великим князем Александром и его женой Елизаветой Алексеевной. После этого такие визиты стали весьма частыми, потому что Нелидова по-прежнему не хотела появляться в императорских дворцах, приезжая туда крайне редко.
   Войдя в полную силу фавора, Нелидова оставалась доброй, бескорыстной, всегда готовой заступиться за опальных.

Новелла 3

ДВА СТОЛПА ИМПЕРИИ И ИХ СЮЗЕРЕН

   После того как Павел вступил на трон, на смену главным действующим лицам предыдущего царствования пришли друзья Павла, преимущественно из его гатчинского окружения: А.А.Аракчеев, Ф.В.Ростопчин, С.И.Плещеев, П.Х.Обольянинов, И.П.Кутайсов, Г.Г.Кушелев, братья Куракины - Александр и Алексей Борисовичи - и другие. Не из гатчинского окружения оказались некоторые сановники. И среди них одну из первых ролей играл барон фон дер Пален. Однако же расскажем прежде о гатчинцах, и о первом их них - Аракчееве.
   Павел осознанно противопоставил новых сановников вельможам екатерининского времени, особо выделив одного из своих гатчинских любимцев - Алексея Андреевича Аракчеева. В день коронации Павел пожаловал ему титул барона с девизом "Без лести предан".
   В год вступления Павла на российский престол Аракчееву было двадцать семь лет. Он происходил из бедной дворянской семьи. Его отцом был отставной поручик гвардии, владевший двумя десятками душ в Бежецком уезде Тверской губернии. Грамоте молодого Аракчеева учил сельский дьячок за 24 пуда зерна в год. Мальчик был смышлен, упорен, педантичен, строг к себе и, обучившись чтению, письму и четырем правилам арифметики, серьезно занялся самообразованием и в тринадцать лет успешно сдал экзамены в Петербургский артиллерийский и инженерный кадетский корпус.
   Еще более развив силу воли, серьезность и трудолюбие, Аракчеев уже в пятнадцать лет стал помогать преподователям корпуса в обучении отстающих кадетов.
   В апреле 1787 года директор корпуса генерал-майор П.И.Мелиссино - соратник Потемкина и Суворова - издал уникальный приказ, которым семнадцатилетнему Аракчееву разрешалось посещать занятия когда ему будет угодно. "Вы сами себе составите план наук и будете одной совести вашей отдавать в оном отчет", - значилось в приказе, подписанном не как обычно, а совсем по-домашнему: "Ваш верный друг Петр Мелиссино".
   По окончании корпуса Аракчеев был оставлен преподователем математики и артиллерии, а потом рекомендован в артиллерийскую роту в Гатчину и уже через месяц за служебное рвение, дисциплинированность, аккуратность и отличное знание дела стал ежедневно обедать за одним столом с Павлом. Вскоре он стал и гатчинским военным комендантом, превратив войско цесаревича в безукоризненно отлаженный механизм.
   В июне 1796 года по особому ходатайству Павла Екатерина произвела Аракчеева в полковники.
   К этому времени относится характеристика Аракчеева, принадлежащая перу флигель-адъютанта Н.А.Саблукова: "По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей. Уши у него были мясистые, большие, толстая, безобразная голова всегда склонена набок, цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри раздутые, большой рот и нависший лоб. Глаза у него были впалые и серые, и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости... Благодаря своему уму, строгости и неутомимой деятельности Аракчеев сделался самым необходимым человеком в гарнизоне, страшилищем всех живущих в Гатчине и приобрел неограниченное доверие великого князя. Он был искренно предан Павлу, чрезвычайно усерден к службе и заботился о личной безопасности императора. у него был большой организаторский талант, и во всякое дело он вносил строгий метод и порядок, которые он старался поддерживать строгость, доходившая до тиранства".
   Особенно пышно расцвело тиранство Аракчеева, когда он был назначен заведующим квартирмейстерской частью, то есть Генеральным штабом. Он заставлял офицеров по десять часов в сутки заниматься бесполезной и бессмысленной работой по черчению никому не нужных планов, при малейшем ничтожнейшем поводе осыпая их бранью, а то и отпуская пощечины.
   Из-за этих недопустимых резкостей благополучная карьера Аракчеева неожиданно дала сбой. Случилось это из-за того, что во время смотра Преображенского полка Аракчеев за плохую выправку побил тростью несколько преображенцев, а подполковника Лена обложил в присутствии его товарищей площадной бранью.
   Гордый офицер не произнес в ответ ни слова, но, возвратившись домой, написал Аракчееву гневное, полное сдержанного достоинства письмо, после чего пустил себе пулю в висок.
   Павел знал Лена, рекомендованного ему П.А.Румянцевым, и Аракчеев был 1 февраля 1798 года отправлен сначала в отпуск по болезни, а затем отставлен от службы. В мае того же года он был возвращен в строй, но в октябре 1799 года отставлен снова.
   Обе отставки не стали для Аракчеева концом карьеры, а вот для Павла первая отставка сыграла роковую роль. Дело в том, что после отставки Аракчеева пост Петербургского военного губернатора занял пятидесятилетний кавалерийский генерал Петр Алексеевич фон дер Пален, занимавший перед тем должность Курляндского генерал-губернатора. И именно Пален потом сыграл важную роль в заговоре против Павла.
   Остзейский барон фон дер Пален с пятнадцати лет служил в Конногвардейском полку, участвовал в двух русско-турецких войнах и во множестве боев проявил незаурядное мужество. Его смелость и невозмутимость, умение сохранять совершеннейшее спокойствие в критических ситуациях стали общепризнанными, а самого Палена считали одним из храбрейших генералов русской армии.
   При его назначении на пост военного губернатора Петербурга немалую роль сыграл расклад дворцовых сил, тот своеобразный пасьянс интриг и протекций, без которого не обходилось ни одно из новых назначений на высокую должность. Первую скрипку играла воспитательница дочерей Павла, Шарлотта Карловна Ливен, с давних пор опекавшая свою добрую знакомую и дальнюю родственницу баронессу Юлиану Шеппинг.
   Юлианна была женой барона фон дер Палена.
   Всезнающий А.М.Тургенев, отлично разбиравшийся в матримониальных хитросплетениях высшего света, писал, что баронесса Шеппинг была второй женой Палена. Что же касается его первой жены, то Тургенев сообщал следующее: "Урожденная Энгельгардт, племянница князя Потемкина и наложница его, была выдана замуж за полусгнившего графа Павла Скавронского, с которым якобы прижила двух дочерей. На самом же деле - так во всяком случае считали почти все современники - девочки эти были дочерьми Потемкина. Старшая из них по велению Павла выдана была за князя Петра Ивановича Багратиона по возвращению его из Итальянского похода с Суворовым, а младшая - за графа Палена, с которым вскоре разошлась". То, что Пален разошелся с фактической дочерью Потемкина, не могло не импонировать Павлу, ненавидевшему светлейшего даже после его смерти. Вторая же жена Палена - Юлиана Шеппинг - была креатурой Ш.К.Ливен, ближайшей в семье Павла придворной и статс-дамы императрицы.
   Современник Павла немецкий писатель Август Коцебу так характеризовал барона Палена: "При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица он от природы был одарен умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нем с душою благородною, презиравшей всякие мелочи. Его обхождение было суровое, но без жестокости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют "рубака". Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал это исходя из собственных интересов, сохраняя вид, будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.
   Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, весьма естественно, горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда готовы были его ниспровергнуть (Пален кроме поста Петербургского военного губернатора занимал должность в Коллегии иностранных дел и весьма много значивший при дворе Павла пост канцлера Мальтийского ордена, великим магистром которого был сам Павел. - В.Б.).
   Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы, и ничего не было необычного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже..."
   Насторожое были и другие сановники и генералы, ибо Павел все чаще впадал в приступы гнева и изгонял неугодных их обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишая званий, наград, имущества и чести.
   Павел презрел права, вольности и привилегии тех, кто должен был составлять его опору и силу. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанес оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола.
   Павел унижал Сенат, никогда в нем не бывал, а его Общее собрание называл "овчим собранием", чем восстановил против себя и многих сенаторов, гордившихся тем, что были они членами Сената - Высокого и Правительствующего.
   Не меньшим тираном и сумасбродом выглядел он и среди самых близких и родных ему людей. Александр и Константин боялись лишний раз попасться ему на глаза, а увидев отца, бледнели и трепетали. Даже тихая, добрая и ласковая невестка его, Елизавета Алексеевна, возненавидела своего свекра и мечтала о его свержении.
   Четв