В.Н.БАЛЯЗИН

СОКРОВЕННЫЕ ИСТОРИИ ДОМА РОМАНОВЫХ

(4)

СКАЗАНИЯ О ЕКАТЕРИНЕ ВЕЛИКОЙ

Новелла 1. Григорий Григорьевич Орлов.
Новелла 2. Александр Семенович Васильчиков.
Новелла 3. Сердечные дела цесаревича Павла Петровича.
Новелла 4. Появление Великого Циклопа.
Новелла 5. Петр Васильевич Завадовский.
Новелла 6. Семен Гаврилович Зорич.
Новелла 7. Дела семейные.
Новелла 8. Иван Николаевич Римский-Корсаков.
Новелла 9. Александр Дмитриевич Ланской.
Новелла 10. Александр Петрович Ермолов.
Новелла 11. Александ Матвеевич Дмитриев-Мамонов.
Новелла 12. Последний фаворит.
Новелла 13. Тысяча и одна ночь князя Тавриды.
Новелла 14. Женитьба Александра Павловича.
Новелла 15. Кончина Екатерины Великой.

Новелла 1

ГРИГОРИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ ОРЛОВ

   Воцарение Екатерины было внезапным, и потому коронация не терпела отлагательств. Организацию всех связанных с нею торжеств взял на себя Григорий Григорьевич Орлов. И нужно заметить, справился с делом, ему порученным, очень хорошо.
   В пятницу, 13 сентября, Екатерина Алексеевна торжественно въехала в Москву для совершения коронации. Первопрестольная встречала ее звоном колоколов и грохотом пушек. Она ехала в открытой коляске, окруженная эскортом конногвардейцев.
   Церемония коронации началась 22 сентября в 10 часов утра, когда Екатерина из Успенского собора прошла в Архангельский и Благовещенский, где прикладывалась к святым мощам и почитаемым иконам. Во время ее шествия по Кремлю полки "отдавали честь с музыкою, барабанным боем и уклонением до земли знамен, народ кричал "ура", а шум и восклицания радостные, звон, пальба и салютация, кажется, воздухом подвигли, к тому ж по всему пути метаны были в народ золотые и серебрянные монеты".
   Коронационные торжества продолжались семь дней. В первый день в Кремле бесплатно угощали жаренным мясом, продолжали бросать монеты, три часа фонтаны били белым и красным вином. То же самое происходило и на седьмой день торжеств, а затем перешло в празднество партикулярное в домах московской знати.
   Хлебосольная и щедрая Москва превзошла сама себя - балы, парадные обеды, маскарады, фейерверки и прочие увеселения длились более полугода - с октября 1762 года до июня 1763 года.
   Вскоре обнаружился заговор против Григория Орлова. Объектами недовольства, нападок и даже готовившихся покушений были две государственные персоны - императрица и ее фаворит. Опасность еще более сблизила их, и у любовников появилась мысль обвенчаться, тем более что еще до убийства Петра III Екатерина допускала возможность брака с Григорием Орловым.
   Чтобы облегчить выполнение этого намерения, Екатерина решила обнародовать документы о венчании Елизаветы Петровны и Разумовского. Однако, когда посланцы императрицы приехали к Алексею Григорьевичу и попросили показать им соответствующий документ, Разумовский, человек умный и осторожный, открыл ларец с документами и на глазах у нежданных гостей бросил какие-то бумаги в огонь камина. Не все тогда поняли этот поступок: ведь обнародование факта его супружества с Елизаветой Петровной повлекло бы уравнение в правах с членами императорской фамилии, он получил бы титул императорского высочества. Но Разумовскому было чуждо честолюбие, он не хотел бросать тень на любимую им покойную императрицу.
   Тогда в игру включился поверенный в сердечных делах Екатерины, бывший канцлер граф Алексей Петрович Бестужев, первым из сановников удостоенный Екатериной II звания генерал-фельдмаршала.
   Во время коронационных торжеств в Москве он составил челобитную на имя императрицы, "в которой ее всеподданнейше, всепочтительнейше и всенижайше просили избрать себе супруга ввиду слабого здоровья великого князя."
   Несколько вельмож поставили свои подписи под этой челобитной, когда же дело дошло до М.И.Воронцова, он не только не подписал ее, но тотчас же поехал к императрице и сказал ей, что "народ не пожелает видеть Орлова ее супругом".
   Екатерина, как утверждает Е.Р.Дашкова, вняла голосу "народа" и сказала, что челобитная была плодом самодеятельности Бестужева, что она не имеет к ней никакого отношения и не собирается брать себе в мужья Григория Орлова.
   Меж тем Григорий Орлов был пожалован германским императором Францем I Габсбургом титулом князя Священной Римской империи, и это вызвало новые опасения, что фаворит может оказаться на троне.
   Главой недовольных Григорием Орловым стал камер-юнкер и секунд-ротмистр конной гвардии Федор Хитровó, которого Дашкова называла "одним из самым бескорыстных заговорщиков". Хитрово по неосторожности поделился своими соображениями о замышляемом заговоре с собственным двоюродным братом Ржевским. Он сообщил, что привлек еще двух офицеров - Михаила Ласунского и Александра Рославлева. Все они, говорил Хитрово, будут умолять государыню отказаться от брака с Григорием Орловым, а если она не согласится, то убьют всех братьев Орловых. Перепуганный Ржевский пересказал это Алексею Орлову, и Хитрово арестовали.
   Двадцать четвертого мая 1763 года Екатерина II, находившаяся на богомолье в Ростове Великом, направила В.И.Суворову секретнейшее письмо о производстве негласного следствия по делу секунд-ротмистра, камер-юнкера Федора Хитрово, рекомендуя "поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколь можно никого; однако таким образом, чтоб досконально узнать самую истину, и весьма различайте слова с предприятием... Впрочем, по полкам имеете уши и глаза."
   Следствием было установлено, что Хитрово с небольшим числом сообщников видел главного виновника всего происходившего в Алексее Орлове, ибо "Григорий глуп, а больше все делает Алексей, и он великой плут и всему оному делу причиною". Было установлено, что на жизнь Екатерины заговорщики посягать не намеревались, а планировали лишь устранить братьев Орловых.
   Поэтому Екатерина ограничилась тем, что сослала главного заговорщика Федора Хитрово в его имение, в село Троицкое Орловского уезда, где он и умер 23 июня 1774 года. Единомышленников Хитрово - Михаила Ласунского и Александра Рославлева - уволили с военной и дворцовой службы с чином генерал-поручика.
   И все же Екатерина решилась передать вопрос о своем замужестве на усмотрение Сената. На его заседании встал сенатор граф Н.И.Панин, воспитатель цесаревича Павла Петровича, и сказал:
    - Императрица может делать все, что угодно, но госпожа Орлова не будет нашей императрицей...
   Панина тотчас же поддержал К.Г.Разумовский. Правда, потом поговаривали, что все происшедшее в Сенате было подстроено самой Екатериной по договоренности с Паниным, чтобы противостоять настоятеным просьбам Орлова вступить с ним в брак. Екатерина уже понимала всю несостоятельность этой затеи, хотя всем сердцем продолжала любить Григория.
   Из множества характеристик, данных современниками и историками Григорию Орлову, приведем прежде всего принадлежащую его биографу А.А.Голомбиевскому: "Природа щедро одарила Орлова. "Это было, - по выражению императрицы, - изумительное существо, у которого все хорошо: наружность, ум, сердце и душа". Высокий и стройный, он, по отзыву Екатерины, "был самым красивым человеком своего времени". Превосходя красотой, смелостью и решительностью всех своих братьев, Григорий не уступал никому ни в атлетическом сложении, ни в геркулесовой силе. При этом Григорий был, несомненно, добрый человек с мягким и отзывчивым сердцем, готовый помочь и оказать покровительство, доверчивый до неосторожности, щедрый до расточительности, неспособный затаивать злобу, мстить; нередко он разбалтывал то, чего не следует, поэтому казался менее умным, чем был. Способный, но ленивый, Григорий обладал умом несамостоятельным и неглубоким, но чутким к вопросам, которые его интересовали. Схватив на лету мысль, понравившуюся ему, быстро усваивал суть дела и нередко доводил эту мысль до крайности. Часто вспыльчивый, всегда необузданный в проявлении своих страстей, он обладал веселым и ветренным нравом, любил кулачные бои, состязания в беге и борьбе и охоту на медведя один на один".
   К этой характеристике можно присоединить еще одну, высказанную английским посланником лордом Каткартом: "Орлов - джентльмен, чистосердечный, правдивый, исполненный высоких чувств и обладающий замечательным природным умом".
   Английскому посланнику вторил соотечественник Григория Орлова, суровый критик своего времени, желчный и брюзгливый князь М.М.Щербатов. Он отличал Григория Орлова от многих других современников, признавая за ним ряд прекрасных качеств. В записке "О повреждении нравов в России" Щербатов писал: "Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Люди обходами не были обижены, и самолюбие государево истинами любимца укрощаемо часто было... Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, никогда не льстил своей государыне, к которой неложное усердие имел, и говорил ей с некоторой грубостью все истины, но всегда на милосердие подвигал ее сердце; старался и любил выискивать людей достойных... Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству и в опаснейшие места употреблять".
   В дожде благодеяний, пролившемся на Григория Орлова, были две прекрасные богатые мызы, расположенные неподалеку от Петербурга, - Гатчина и Ропша. А помимо этого Григорий Григорьевич получал от императрицы большие суммы денег, чаще всего выдаваемые ему на именины (25 января) и в день рождения (6 октября). Екатерина дарила Орлову всякий раз от 50 до 150000 рублей.
   По ходатайству он стал князем Римской империи, что и было подтверждено дипломом от 21 июля 1763 года. Тогда же он возглавил "Канцелярию опекунства иностранных", то есть иностранцев, переселившихся в Россию.
   В январе 1765 года Орлов был назначен шефом Кавалергардского корпуса, а 14 марта того же года - генерал-фельдцейхместером и генерал-директором над фортификациями, заняв сразу две важнейшие должности - командующего артиллерией и командующего инженерными войсками.
   Проводя год за годом с Екатериной, Орлов стал много читать и увлекся естественными науками, отдавая предпочтение физике. Он вступил в переписку с Жан-Жаком Руссо, дружил с директором Академии наук Г.Н.Тепловым и с особой приязнью относился к Ломоносову, а в 1765 году стал первым президентом Вольного экономического общества.
   А когда великий ученый 4 апреля 1765 года умер, то все его бумаги Григорий Григороьевич выкупил у вдовы покойного, тщательно разобрал и бережно хранил. Из дневника Семена Андреевича Порошина, воспитателя цесаревича Павла, известно, что Орлов высказывал основательные познания в физических свойствах золота, ботанике, химии, анатомии, геометрии и астрономии. В Летнем дворце Орлов устроил обсерваторию и часто наблюдал за звездным небом.
   Четырнадцатого декабря 1766 года был опубликован манифест о выборах депутатов в Комиссию об уложении от всех свободных сословий России для выработки нового свода законов.
   Комиссии об уложении, более известные под именем Уложенных комиссий, существовали в России с начала XVIII века. С 1700 по 1754 год существовало шесть Уложенных комиссий, работавших над созданием свода законов. Однако ни одна из них не преуспела. Поэтому Екатерина решила еще раз собрать Комиссию об уложении, чтобы довести дело до конца. Свод законов создавали депутаты от всех народов и сословий страны, кроме крепостных крестьян, интересы которых представляли их владельцы. Всех пятерых братьев Орловых избрали депутатами от уездов, где у них были имения. Григорий Орлов представлял дворян Копорского уезда Петербургской губернии.
   Пока шли выборы, Екатерина и ее фаворит путешествовали по Волге. 2 мая 1767 года их галеры вышли из Твери и пошли вниз по реке через Ярославль, Кострому, Нижний Новгород, Чебоксары, Казань и Симбирск, где путешественники пересели в экипажи и вернулись в Москву.
   На остановках путешественники осматривали заводы и фабрики, монастыри и церкви, мастерские и соляные варницы. В Нижнем Новгороде Орлов познакомил императрицу с замечательным механиком-самоучкой И.И.Кулибиным.
   В дороге Екатерина и Орлов размышляли над тем, какие законы могли бы улучшить положение дел в России. Именно в эти дни императрица начала интенсивно разрабатывать свой знаменитый "Наказ", представленный потом депутатам Уложенной комиссии. Орлов для "Наказа" переводил одну из глав романа Мармонтеля "Велизарий".
   Екатерина в каждом из городов, в монастырях и селах принимали челобитные, выслушивала жалобы, решала различные дела и тяжбы, беседовала с губернаторами, помещиками и крестьянами, попами и купцами, с русскими и инородцами. Двадцать второго июня, находясь в Москве, Екатерина сообщила сенаторам, что за время путешествия она получила шестьсот челобитных и почти все они содержали жалобы крестьян на помещиков и споры между иноверными народами о землях.
   Тридцатого июля 1767 года в Успенском соборе Кремля состоялась торжественное открытие заседаний Уложенной комиссии. В конце церемонии Екатерина II вручила генерал-прокурору князю А.А.Вяземскому завершенный ею накануне "Наказ", состоявший из 22-х глав и 655-ти статей, большей частью построенных на трудах французских философов-просветителей.
   На следующий день 420 депутатов собрались в Грановитой палате, чтобы тайным голосованием избрать маршала Уложенной комиссии. Им был избран Григорий Орлов, но он отказался от столь высокой чести "за множеством дел, возложенных на него ее императорским величеством", и тогда маршалом избрали костромского депутата генерала А.И.Бибикова.
   Потом фаворит оказался одним из трех чтецов, которые по очереди читали "Наказ". Депутаты с прилежанием, вниманием и восхищением слушали сочинение императрицы и на следующем заседании решили поднести ей новый титул. Поступило несколько предложений, но принята была редакция Григория Орлова - "Екатерина Великая, Премудрая, Мать Отечества".
   Двенадцатого августа одиннадцать депутатов и маршал Бибиков поднесли Екатерине новый титул, но она поручила вице-канцлеру князю А.М.Голицину заявить от ее имени: "О званиях же, кои вы желаете, чтоб я от вас приняла: на сие ответствую: 1) на "Великая" - о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить; 2) "Премудрая" - никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр; 3) "Матери Отечества" - любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть мое желание".
   Сама же она сказала:
    - Надобно господам депутатам обсуждать и составлять законы, а не заниматься моей анатомией.
   Неудовольствие Екатерины охладило пыл ревностного фаворита, обычно не отличавшегося угодливостью, и после этого Орлов выступал в Комиссии всего один раз.
   Комиссия об уложении в январе 1769 года была распущена из-за войны с Турцией. Орлов, оставаясь при дворе, по-прежнему участвовал во многих важных государственных делах, однако осенью 1771 года совершил деяние, навсегда вписавшее его имя в историю России, и особенно Москвы.

   Летом 1770 года в Закарпатье и Подолии вспыхнула эпидемия чумы, занесенная с юга, с Дунайского театра военных действий. В декабре того же года, несмотря на все защитные меры, чума появилась в Москве.
   В начале сентября 1771 года смертность в Москве достигла тысячи человек в день. Дворяне уехали в свои подмосковные имения, а 14 сентября оставил столицу и престарелый московский главнокомандующий фельдмаршал П.С.Салтыков. На следующий день в Москве начался бунт.
   Поводом к началу бунта стал архиепископский запрет собираться у чудотворной иконы Боголюбской богоматери у Варварских ворот, прикладываться к ней и давать деньги в церковную кружку.
   Это вызвало негодование многих тысяч москвичей. В 8 часов вечера 15 сентября ударили в набат, и толпы простолюдинов с кольями, топорами, дубинами сбежались к Ильинским и Варварским воротам, а затем ворвались в Кремль, отыскивая архиепископа Амвросия, который успел бежать в Донской монастырь. На следующий день толпы бунтарей ворвались и в Донской монастырь, где скрылся Амвросий, нашли его там и зверски убили. После этого мятежники снова пошли к Кремлю, но все его ворота оказались запертами, а когда толпа пошла на штурм, ее отбили пушечным огнем и кавалерийской атакой.
   На помощь Москве из Петербурга форсированным маршем двинулись четыре полка лейб-гвардии под общим командованием Григория Орлова. Он въехал в Москву 26 сентября и расположился с огромной свитой в бывшем Лефортовском дворце. Однако через несколько дней дворец был подожжен злоумышленниками, но это не ожесточило Орлова. Он приводил город в спокойствие не репрессиями, а умиротворением. Орлов увеличил число больниц, работавшим там крепостным крестьянам обещал вольную. Выздоровевших при выходе из больницы снабжали бесплатным питанием и одеждой. На Таганке открыли сиротский приют для детей, оставшихся без родителей. Было сожжено более трех тысяч ветхих домов, где прежде жили больные, а шесть тысяч домов подвергли дезинфекции.
   Смертной казни предали лишь четверых убийц архиепископа Амвросия, 170 смутьянов высекли кнутом и розгами, а затем отправили либо на галеры, либо на казенные работы. Следует заметить, что судьи действовали небезоглядно, оправдав более сотни привлеченных к суду.
   Пробыв в Москве около трех недель и решительно изменив ситуацию к лучшему, Орлов возвратился в Петербург как триумфатор.
   Было известно, что он не просто был послан в Москву, но вызвался поехать добровольно. Об этом оповещала надпись, выбитая на мраморной доске и установленная на Триумфальных воротах у Царского Села, выстроенных в честь спасителя Москвы.

   Однако, несмотря на оказанные милости, Орлов заметил, что за время его отсутствия в Петербурге многое переменилось. В Совете теперь уже гораздо больше говорили о мире, чем о войне, и было ясно, что верх одержала партия Н.И.Панина, сторонника скорейшего заключения мира с Турцией.
   В начале 1772 года было решено начать переговоры, и во главе русской делегации был поставлен Григорий Орлов. Вторым лицом определен Алексей Михайлович Обрезков, опытный дипломат, долгие годы служивший русским послом в Константинополе.
   Орлову перед отправлением на переговоры было подарено несколько парадных кафтанов, один из которых, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублей. Его свита напоминала царский двор и насчитывала со слугами и лакеями более трехсот человек.
   Двадцать пятого апреля 1772 года огромный посольский поезд выехал из Петербурга и уже 14 мая был в Яссах, а затем в Фокшанах. Однако турецкие послы прибыли в Фокшаны лишь 24 июля. На переговорах Орлов не проявил дипломатических талантов и 18 августа, прервав переговоры, уехал в Яссы, где стоял штаб армии П.А.Румянцева.
   Третьего сентября Орлов получил из Петербурга рескрипт императрицы с повелением поступить под команду генерал-фельдмаршала Румянцева, а переговоры, если они возобновяться, продолжить.
   Орлов стал ожидать дальнейшего развития событий, не подозревая, что неудача в Фокшанах - ничто по сравнению с катастрофой, постигшей его в Петербурге.

Новелла 2

АЛЕКСАНДР СЕМЕНОВИЧ ВАСИЛЬЧИКОВ

   Прусский посланник в Петербурге граф Сольмс 3 августа 1772 года писал своему королю Фридриху II, очень охочему до всяких интимных сообщений: "Не могу более воздержаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но тем не менее неожиданное обстоятельство: Ее величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести свое расположение на другой предмет. Конногвардейский поручик Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей государыни... При переезде двора из Царского Села в Петергоф Ее Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку за исправное содержание караулов. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение ее духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец, множество других мелких обстоятельств уже открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор все держится в тайне, но никто из приближенных не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером...
   Некотороя холодность Орлова к императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от нее, оскорбившая ее лично, наконец, обнаружение многих измен - все это вместе взятое привело императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова как на недостойного ее милостей".
   Орлов был изрядным повесой и сердцеедом еще до того, как сблизился с Екатериной. Статус фаворита мало что изменил в его отношениях с женщинами. Уже в 1765 году, за семь лет до разрыва с Екатериной, французский посланник в России Беранже писал из Петербурга о Григории Орлове: "Этот русский открыто нарушает законы любви по отношению к императрице; у него в городе есть любовницы, которые не только не навлекают на себя гнев императрицы за свою угодливость Орлову, но, по-видимому, пользуются ее расположением. Сенатор Муравьев, накрывший с ним свою жену, едва не сделал скандала, прося развода. Царица умиротворила его, подарив земли в Ливонии".
   Позднее Орлов был наречен отцом девицы Елизаветы Алексеевой, о которой говорили, что она его дочь от связи с императрицей. Но имелась и другая версия происхождения Алексеевой.
   Эти и другие многочисленные похождения фаворита переполнили чашу терпения Екатерины, и она решилась на разрыв.
   Выбор ею Васильчикова случайным не был: его подставил скучающей сорокатрехлетней императрице умный и тонкий интриган граф Н.И.Панин, тяготившийся всесилием Олова.
   Александр Семенович Васильчиков был родовит, но небогат. Молодой офицер показался Панину подходящей кандидатурой, ибо был хорош собой, любезен, скромен и отменно воспитан.
   Как пишет Гельбиг, Панин и братья Чернышевы, сговорившись, представили Васильчикова Екатерине.
   Молодого и робкого конногвардейца подвергли многократному испытанию на соответствие в выполнении интимных прямых обязанностей фаворита императрицы.
   Вот что писал об этой процедуре хорошо осведомленный в дворцовских интригах уже известный нам А.М.Тургенев: "В царствование Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне Протасовой на пробу избираемого в фавориты Ее Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника матушке-государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трехнощное испытание.
   Когда нареченный удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила всемилостивейшей государыне о благонадежности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках, и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вел новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги; здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что всемилостивейшая государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода еще государыни, зимою - в Эрмитаж, а летом - в Царском Селе в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести ее, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвященнейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благославлял его святою иконою!"
   Впоследствии процедура усложнялась, и после Потемкина фаворитов проверяла не только пробир-фрейлина Протасова, но и графиня Брюс, и Перекусихина, и Уточкина. В случае же с Васильчиковым обошлось, кажется, не столь сложным испытанием. Васильчиков с соизволения Екатерины занял апартаменты Григория Орлова и получил орден Александра Невского.
   После этого его наставником по дворцовым делам стал князь Ф.С.Барятинский - один из убийц Петра III. Барятинский был посвящен в интригу с самого начала и успешно сыграл роль добровольного сводника.
   Роман с Васильчиковым только еще начался, как в Яссы от одного из братьев Орловых пришло известие о случившейся в Петербурге перемене. Григорий Григорьевич немедленно бросил все и помчался в Зимний дворец. Он скакал день и ночь, надеясь скорым появлением изменить положение в свою пользу. Но его надеждам не суждено было осуществиться: за много верст до Петербурга его встретил царский фельдъегерь и передал личное послание императрицы, которая категорически потребовала "избрать для временного пребывания ваш замок Гатчину". Орлов повиновался беспрекословно, поскольку в рескрипте указывалась и причина - карантин, а он ехал с территории, где все еще свирепствовала чума. И потому у него не было резона не подчиниться приказу царицы.
   Гатчина, подаренная Григорию Орлову Екатериной в первые же недели ее правления, за восемь лет сказочно преобразилась. Выдающийся зодчий Антонио Ринальди построил новый огромный дворец и разбил вокруг великолепный английский парк, занимавший площадь более 600 десятин. Многочисленные острова на реке Ижоре соединялись ажурными мостами, на берегах и в парке размещались изящные павильоны и террасы, флигель и гроты.
   Здесь, в обстановке изысканной роскоши, Орлов время от времени принимал придворных, приезжавших к нему с одним и тем же - предложением императрицы об отставке с сохранением пожизненной пенсии в 150000 рублей в год при условии, что он не станет жить в Петербурге, а поселится вдали от двора. Его посредником в переговорах с Екатериной стал старший из братьев Орловых - Иван. В конце концов сошлись на том, что кроме пенсии Орлов получает единовременное пособие в 100000 рублей на покупку дома и разрешение жить в любом из подмосковных дворцов. Ему было подарено 10000 крестьян, огромный серебряный сервиз французской работы и еще не достроенный Мраморный дворец на Неве, у Троицкой пристани. Наконец 4 октября 1772 года Екатерина подписала высочайший рескрипт об утверждении Г.Г.Орлова в княжеском достоинстве. (Еще 21 июля 1763 года австрийский император Франц возвел Г.Г.Орлова в княжеское достоинство Римской империи, но Екатерина, получив грамоту, не вручила ее своему фавориту из политических соображений.)
   Получив все, чего он добивался, Орлов продолжал тревожить Екатерину письмами, посылал к ней своих братьев и не собирался уезжать из Гатчины.
   "Между тем, - писал граф Сольмс 23 октября 1772 года, - Васильчиков продолжает пользоваться благосклонностью Ее Величества и не отходит от нее ни на минуту, так что, пока он будет вести себя таким образом, трудно предполагать, чтобы старому любимцу были возвращены прежние его права".
   Он же тремя неделями позже сообщал, что "императрица, до сих пор трудолюбивая, деятельная, становится ленивою и небрежною к делам. Насколько терпят от того дела, можно судить по тому, что императрица по три и по четыре раза отказывает министрам, являющимся к ней с докладами".
   Но так продолжалось недолго. Екатерина быстро взяла себя в руки и снова предстала перед всеми неусынной труженицей, не упускающей из виду ни одного важного дела.
   Все вернулось в прежнее русло, как вдруг накануне Рождества, вечером 23 декабря 1772 года, в Петербург неожиданно пожаловал князь Григорий Григорьевич Орлов. Он остановился у брата Ивана и уже на следующий день был принят Екатериной, после чего появлялся во дворце ежедневно, но все заметили, что хотя Орлов весел, непринужден, любезен и обходителен со всеми, включая и Васильчикова, Екатерина на людях ни разу не беседовала с ним и даже не замечала его. Тем не менее многие были уверены, что звезда Орлова взойдет снова, во всяком случае иностранные послы поспешили нанести ему визиты, и он отвечал им тем же. Было замечено, что старые друзья Орлова снова вошли в фавор и получили именно в эти дни придворные назначения, чины и ордена.
   В начале января 1773 года Орлов уехал в Ревель, где намеревался провести всю зиму, но появился в Петербурге через два месяца. В мае на его имя поступил Высочайший указ, в коем говорилось: "Наше желание есть, чтоб вы ныне вступили паки в отправление дел наших вам порученных".
   Орлов возвратился ко всем своим обязанностям, кроме одной - обязанности любовника. И все же казалось, что фортуна снова повернулась к нему лицом.

Новелла 3

СЕРДЕЧНЫЕ ДЕЛА ЦЕСАРЕВИЧА ПАВЛА ПЕТРОВИЧА

   В сентябре 1773 года праздновались совершеннолетие Павла Петровича - ему исполнилось девятнадцать лет - и его свадьба с восемнадцатилетней принцессой Гессен-Дармштадтской Вильгельминой, ставшей в России великой княгиней Натальей Алексеевной. Она не была первой любовью Павла, хотя следует признать, что серьезных увлечений у него еще не было.
   Некоторые сердечные тайны юного Павла стали достоянием истории благодаря воспоминаниям Семена Андреевича Порошина, воспитателя цесаревича. В отроческие годы Павел доверчиво рассказывал ему о своих увлечениях. Он даже показал Порошину самолично сочиненные стихи в честь одной прелестницы фрейлины:

                                   Я смысл и остроту всему предпочитаю,
                                   На свете прелестей нет больше для меня,
                                   Тебя, любезная, за то я обожаю,
                                   Что блещешь, остроту с красой соединя.

   Все способствовало пробуждению в Павле чувственности, и удивительно, что, несмотря на все это, в нем сохранились некоторые стыдливость и целомудрие. Впрочем, его воспитатель предсказывал прозорливо, что "он не будет со временем ленивым или непослушным в странах цитерских". (Цитера - легендарная страна богини любви Афродиты.)
   Однажды Григорий Орлов взял с собой двенадцатилетнего Павла в комнаты к фрейлинам. Мальчик восхищался увиденным и в этот вечер, как вспоминал Порошин, искал во французском Энциклопедическом словаре слово "любовь". Потом он рассказал Порошину, что влюблен в Веру Николаевну Чоглокову, круглую сироту, фрейлину его матери.
   Через несколько дней Порошин заметил, как, танцуя с Чоглоковой на балу, Павел нежно пожал ей руку и сказал: "Если бы пристойно было, то я поцеловал бы вашу ручку". На что фрейлина ответила, потупив взор: "Это было бы уж